Наша весна, привыкшая не молчать, приобретённой паузой скромно блещет.
Сердце стучит. И будет всегда стучать. Всё, что осталось, — грусть и простые вещи.
Я иногда подолгу смотрю на них: в этой ракушке так же грохочет море,
Эта витая дурочка всё хранит — жар твоих рук и бескрайнее моё горе.
Маленький, шумный, ракушечный мой прибой, всё ли ты помнишь? Теми ветрами дышишь?
Страстью о камни — это твоя любовь? Небо кренится и задевает крыши.
Так и сижу. И слушаю шелест волн, мало-помалу хвост отрастает рыбий,
Воздух ловлю ненужным, нелепым ртом, и ухожу в ракушечный мир амфибий.
Хвост мой прекрасен — золото с бирюзой, длинный плавник — удобен и очень гибкий,
Если б ты видел, ты бы гордился мной; я б отдала свой хвост за твою улыбку.
Я б отдала и голос, и глубину, сны разноцветных рыбок, беднягу-сердце,
Всё за тебя, и можно идти ко дну, на частоте в ноль целых и девять герца*.
Море выходит через округлый бок, через узор шершавый и завитушки,
Сквозь перламутр просвечивает песок, целая жизнь внутри небольшой ракушки.
Целая жизнь: последняя ночь молитв, словно стена — украденный кем-то голос…
Наша весна много теперь молчит. Камни, прибой, несколько свежих сколов.